Прощай, Сережка: умер музыкальный критик Сергей Соседов
Вечерняя Москва vm.ru ·
Мы дружили четверть века. Известие о смерти Сережи Соседова — шок. Помню, как познакомились: в редакции газеты «Сударушка» Сережа был частым и желанным гостем. Приходил, садился к столу, рассказывал свежие сплетни из мира шоубиза. Сначала он показался мне высокомерно-манерным, а потом стало ясно: это, конечно, достаточно нарциссичный, но очень ранимый, тонкий человек…
Мы дружили четверть века. Известие о смерти Сережи Соседова — шок. Помню, как познакомились: в редакции газеты «Сударушка» Сережа был частым и желанным гостем. Приходил, садился к столу, рассказывал свежие сплетни из мира шоубиза. Сначала он показался мне высокомерно-манерным, а потом стало ясно: это, конечно, достаточно нарциссичный, но очень ранимый, тонкий человек…
Поразительно, но за всю жизнь Соседов — при всей своей манерности — проявлял себя как истинный стоик в смысле своих убеждений. Когда-то мы спорили с ним до дурноты, а потом я поняла — бесполезно. Он знал себе цену, как критику, и был непреклонен в суждениях. Однажды, много лет назад, ему позвонил продюсер какой-то неизвестной группы и попросил послушать записанный его командой альбом. Сережка скривился:
— Да я слышал пару ваших песен. Простите, любезный, я могу послушать, но, скорее всего ничего хорошего не скажу.
И в трубке раздалось:
— Ваша критика для нас будет ценна. И даже если вы напишете о нас плохо, мы все равно будем благодарны, что такой человек нашел время на нас…
— Ишь ты какой! — откомментировала я.
Он гордо приподнял подбородок:
— Заслужил!
Он был принципиальным, честным. Горделивым. Иногда заносчивым. Но зато можно было не сомневаться: он скажет правду. Если он говорил, что это — хорошо, это было хорошо. Плохо — плохо.
Сережка обладал даром предвидения — в смысле музыкальной карьеры. Помню, как он качал головой, когда я называла какие-то имена в самом начале 2000-х — тогда поднялась целая волна «голосов». Их было много, а он непреклонно кривился. Все не то! «Обрати внимание на Елку! — подытожил он. — Вот она — да, имеет все шансы!» И угадал. Вообще не припомню, чтобы он ошибался.
В Соседове была та трепетность, которая многих раздражала. Рассказывая о чем-то трогательном, он мог расплакаться, бесконечно играл разные роли, считал, что в прошлой жизни актерствовал. Несколько лет назад он судился с одним из телеканалов, суд был недалеко от Белорусской, и я приехала к нему — как поддержка. Суд был выигран «на раз», мы пошли по улице с ним и защищавшим его адвокатом Анатолием Вербицким, и я ловила взгляды людей, направленных на Сережку. Может, кто-то его и недолюбливал, но в тот раз в глазах людей считалось одно восхищение.
Огромным ударом стала для Сережи история с его финансовым крахом. История это была шумная, он много раз ее пересказывал, нет смысла повторяться. Он был поражен тем, что простые люди пытались ему помогать, чем могли, какими-то копейками, а знакомые олигархи, до того кичившиеся дружбой с ним, вдруг оказались вне зоны доступа.
Вскоре после того суда я брала у него большое интервью для нашего вечернего номера. Мы поехали потом домой и болтали в автобусе о разном. До этого он сделал несколько резких заявлений, и я спросила:
— Слушай, как ты не боишься…?
Он вдруг перестал ерничать и стал необычайно серьезным.
— А кого мне бояться? Я сделал себя сам. От и до. Мне никто, никогда и ничем не помогал. Мне некого благодарить за мои успехи и некому пенять за неудачи. А значит, и бояться мне некого.
Это был его манифест — манифест необычного, нестандартного, яркого, единственного в своем роде человека, непростого, многогранного… Которого теперь так не хватает. Горько.
Колонка обозревателя «Вечерней Москвы» Ольги Кузьминой.