Я просто садовник: режиссер Владимир Хотиненко — о своей миссии на посту ректора легендарной киношколы
Вечерняя Москва vm.ru ·
Режиссер Владимир Хотиненко назначен ректором Высших курсов сценаристов и режиссеров (ВКСР) — одной из старейших киношкол России. Это назначение стало частью системной работы Союза кинематографистов России по развитию профессионального кинообразования. Одним из приоритетных направлений этой работы, согласно Пленуму Союза, должно стать участие ВКСР в возрождении и развитии отечественной сценарной школы, а также воспитание востребованных киноиндустрией сценаристов и режиссеров.
Режиссер Владимир Хотиненко назначен ректором Высших курсов сценаристов и режиссеров (ВКСР) — одной из старейших киношкол России. Это назначение стало частью системной работы Союза кинематографистов России по развитию профессионального кинообразования. Одним из приоритетных направлений этой работы, согласно Пленуму Союза, должно стать участие ВКСР в возрождении и развитии отечественной сценарной школы, а также воспитание востребованных киноиндустрией сценаристов и режиссеров.
Владимир Иванович встречает нас в кабинете сразу после торжественного открытия нового учебного года в стенах Высших курсов сценаристов и режиссеров. Он впервые произнес речь перед студентами в новом качестве — ректора курсов, которые и сам когда-то оканчивал. А в 2026 году, помимо ректората, он возглавляет мастерскую режиссуры игрового фильма — одну из самых популярных на Высших курсах. О том, чему он собирается учить студентов, о кризисе российской сценарной школы и планах развития ВКСР Владимир Хотиненко рассказал в интервью «Вечерней Москвы».
— Владимир Иванович, в конце 1970-х по совету Никиты Михалкова вы поступали во ВГИК, но на первом туре получили «единицу». Позже вам говорили, что такую оценку не ставили никогда и никому. Как это произошло?
— Тогда я собирался поступать на Высшие курсы сценаристов и режиссеров, потому что у меня уже было высшее образование. Я окончил архитектурный институт с отличием, но не увидел для себя возможностей в этой сфере.
А потом судьба свела меня с Никитой Михалковым — я работал у него ассистентом на «Обломове». И он предложил мне поступить во ВГИК: мало ли, с курсами не получится, а Марлен Хуциев как раз набирает. Я пришел, а там собеседование, три тура. И когда подошла моя очередь, Марлен Мартынович встал и вышел. Я подумал: может, подойдет, пока мы будем беседовать с его помощником. А помощник стал задавать мне странные вопросы: «Какое-то у вас непостоянство — вы архитектор, и вдруг режиссура!». Я говорю: «Ну так судьба сложилась». И так далее, а Марлена Мартыновича нет и нет. Так он и не пришел до конца нашего собеседования.
Я вышел на крыльцо и так и не понял, что произошло. А когда на следующий день подошел к ведомости, то увидел единицу напротив своей фамилии! Просто палочка стоит! Конечно, в тот момент я радостных чувств не испытал: было задето и самолюбие, и амбиции. Эта единица до сих пор у меня перед глазами, хотя с того момента прошло много лет. Но спустя некоторое время я стал относиться к Марлену Мартыновичу как к ангелу-хранителю, который сказал: «Да не надо тебе терять время, иди. У тебя все сложится». И у нас с ним были замечательные отношения всю жизнь.
— А он не вспоминал, кстати, этот эпизод потом?
— Нет, мы это не обсуждали, как-то не сложилось... Но дальше произошел совсем драматургический поворот. Мне предложили преподавать во ВГИКе, когда Марлен Мартынович был заведующим кафедрой режиссерского факультета. А спустя некоторое время он добровольно совершенно ушел уже с кафедры, и я заменил его на этой должности. Круг замкнулся…
— ВКСР — легендарная кузница кадров. В чем вы видите свою миссию на посту ректора?
— Я получил столько поздравлений, когда меня назначили. Честно говоря, я долго отказывался от этого назначения, потому что понимал, какая это ответственность и сколько усилий от меня потребуется. Но потом пришлось согласиться — еще не вполне понимая, как все это будет работать. Но одно я знаю твердо: надо сохранять традиции курсов! А тут большая традиция. У нас многие известные люди и учились, и преподавали, мастер-классы даже Тарковский проводил! Здесь есть мастерские, у каждой из них свой подход. У меня своя методика, у Лунгина — своя, итак у всех — у каждого мастера индивидуальная система обучения. Абитуриенты распределяются по-разному: кто-то идет к ним, кто-то ко мне.
А дополнительно приглашаются еще режиссеры, сценаристы, художники, чтобы у студентов был широкий круг знаний. Они должны видеть, что руководитель мастерской — не истина в последней инстанции: опыт других мастеров тоже можно и нужно усваивать. И это замечательная традиция, означающая, что на курсах нет догм.
И я хочу прежде всего продолжить эту традицию. Ведь в чем специфика курсов? Сюда поступают люди, уже имеющие образование, причем необязательно связанное с кино. Я и сам поступал после архитектурного института. Поэтому у нас тут и математики, и физики, и врачи учились. В общем, откуда только не поступали, потому что это определенная смена судьбы. Сегодня учиться у нас нужно всего полтора года.
— А когда вы учились — два было…
— Времена изменились. Когда мы учились, то перед поступлением должны были получить направление от студии. Я вот работал на Свердловской киностудии, получил направление от студии и обязан был вернуться туда по окончании курса. Нам платили стипендию, предоставляли общежитие, выделяли бюджет на работу. У нас было три работы: учебная, курсовая и диплом. А сейчас ребята сами все оплачивают…
— Чем обучение во ВГИКе принципиально отличается от обучения на Высших курсах? Вы знаете обе системы изнутри.
— Однозначного ответа здесь нет. Во ВГИКе у каждого мастера своя система обучения. Если говорить о моей мастерской, многое совпадает, кроме одного: срок обучения короче. Мои студенты уже немного взрослее, подготовлены к жизни, имеют опыт. Поэтому мы корректируем упражнения и всю программу. Но по сути она все равно зиждется на изучении определенного киноязыка через упражнения. В свое время я придумал систему упражнений с видеокамерой, начиная с самых простых — натюрморта. Но это кинонатюрморт: с движением, с музыкой. Потом — характеры.
В других мастерских — иначе: они выбирают свой метод. Понимаете, наша профессия трудноартикулируемая. Вот приходит художник— ему говорят: нарисуй что-нибудь. Он может нарисовать глаз. Для меня очень показательно: если человек сумеет нарисовать спичку, я уже пойму, умеет он рисовать или нет. Поступает в музыкальную школу — проверяют на слух. Я сам так поступал. Есть слух или нет? И так во всех творческих профессиях: певец споет, например. А что может предъявить человек в нашей профессии? Он может предъявить: вот я снял картину, снял фильм. Но это все довольно сложно — показать свою способность быть в этой профессии. Причем она жесткая. Даже среди тех, кто окончил, только 30 процентов остаются в профессии.
— Это статистика ВГИКа?
— Нет, это статистика вообще всех режиссерских учебных заведений.
— Вы отмечали, что образовательный уровень абитуриентов упал — первый год уходит на «дообучение». Но ВКСР — это краткосрочные интенсивные курсы, здесь нет «запасного» года, как в вузе…
— Но сюда и студенты более зрелые приходят. Это взрослые люди с опытом, с образованием. А во ВГИК поступают молодые. Причем когда я говорю о недообразованности, то, к примеру, у меня сейчас хороший набор: ребята не бесталанны, но культуры и знаний им не хватает — знаний литературы и даже классики кино.
Какие фильмы будут изучать школьники и зачем это нужно
Поэтому не знаю, как в других мастерских, — у каждого своя практика, но мы втягиваем их в культурный процесс: просим самим смотреть что-то, на что-то обратить внимание. И все равно это я называю дообразовыванием. Где-то годик уходит на то, чтобы поднять уровень, потому что хорошее кино без широкого кругозора автора невозможно.
— В числе главных целей курсов обозначено «возрождение отечественной сценарной школы». Как вы будете ее возрождать, учитывая, что именно драматургия часто считается слабым местом современного кино?
— Ой, знаете, всему свое время. Были разные этапы во всех киношколах и кинопроцессах. Во Франции — знаменитая Новая волна, Годар, Трюффо. И у нас вернулись фронтовики и привнесли что-то новое. Кино развивается волнами, и этот период, может быть, даже необходим. Как будто нужно очистить сосуд, а потом заполнить его новым содержанием. Я думаю, в этом нет ни трагедии, ни катастрофы. Я вообще никогда не посыпаю голову пеплом. У всякого времени свои законы. Взять те же так называемые застойные времена с цензурой и всем прочим. Казалось бы: ну как можно творить в такой период? А ведь именно тогда появились выдающиеся режиссеры нашего кино.
— Так, может, цензура как раз и побуждала искать нестандартные творческие ходы?
— Конечно, ограничения и рождали мысль. Надо было придумать, как в этих условиях что-то снимать. В Америке был кодекс Хейса (свод правил производства фильмов, который действовал в Голливуде с 1930 по 1968 год. — « ВМ ») с жуткими, чудовищными правилами. Там регламентировалась даже длительность поцелуя.
— А сейчас там «новая этика» с регламентом по количеству этнических и других меньшинств — то есть та же цензура, но с другой стороны…
— Да. Но я в этом ничего страшного не вижу. Однажды у нас была интереснейшая поездка в Эфиопию. Я тогда снял, по-моему, всего две картины. Мне очень понравилось. Там как раз был период, очень схожий с образованием колхозов, с шолоховской «Поднятой целиной». И у меня возникла идея — я даже некоторое время ею занимался — снять в Эфиопии «Поднятую целину», с этой драматургией, но с совсем другими людьми. Есть в этом что-то освежающее.
— Вы намекаете на то, что у нас повторяются застойные времена в кинематографе?
— Нет, сейчас совсем другая история. Моя точка зрения: сейчас мир вообще сошел с ума. У Стивена Кинга есть роман «Темная башня». Я запомнил фразу из него: «Мир сдвинулся». И вот сейчас я ее вспоминаю, потому что это общее сумасшествие. Когда совершенно спокойно говорят о ядерной войне — это тотальное сумасшествие!
И в этой ситуации я говорю своим студентам: «Ребята, внешняя среда — это внешняя среда. Но вам главное — понять, кто вы, и себя в этих обстоятельствах сохранить и взрастить». Мой фильм «Макаров» заканчивается цитатой Чичибабина: «Мук не принявший — вовек не спасется».
— Есть мнение, что главный кризис отечественного кино — сценарный. При этом вузы ежегодно выпускают талантливых сценаристов. Почему мы их не видим?
— Знаете, это вопрос риторический. Ответа на него на самом деле нет. Никакие умные слова о социальных причинах ничего не объяснят. Это для меня ноты, на писанные на небесах: вот они, мы по ним живем и исполняем их на разных инструментах — ноты нашей судьбы. Значит, сейчас не нашлись те растения, которые вырастут в этой почве, еще не сформировались, не нашлось кому их удобрить, взрастить.
Как московские студенты снимали документальное кино в горах и степях
Мы этим и занимаемся на мастерстве — стараемся вырастить людей, способных в этом мире что-то сделать. Я даже свою профессию называю не «мастер» и не «педагог» — я садовник. Это не игра слов — я действительно садовник. Сначала должен на приемных экзаменах определиться, что за растение, а потом его взращивать, удобрять, отрезать лишние листики. Я выращиваю растения, вот и все. А природные условия ведь разные бывают: бывает неурожай, засуха.
— У вас же огромный стаж «садоводства»! Куда же делись ваши лучшие цветы?
— Дело в том, что у нас в профессии — я даже на вступительном говорю, чтобы ребята знали, куда вступают, — есть жесткая статистика, о которой я говорил: в кино остаются 30 процентов из всех окончивших. От нее никуда не денешься. Но мы как-то недавно с женой летели в самолете, она говорит: «А давай посчитаем, сколько у тебя учеников с именем, которые состоялись, у них есть призы, фестивали». И мы на 60 остановились. Это те, у которых есть имя, которые не затерялись в этом мире. А фактически их даже больше — мы просто не всех можем отследить. Поэтому никуда они не делись.
Я всем, чем могу, помогаю и рекомендую. Но дальше — это их собственная судьба. И тут искусственно ничего не вырастишь.
— Давайте еще о документалистике поговорим. Сегодня появилось целое поколение авторов, снимающих военную документалистику. Как работать с таким материалом? Есть ли здесь особая этика — то, что снимать нельзя, даже если камера это видела?
— Довольно сложный вопрос, он давно в кино существует. Были режиссеры, которые снимали реальные расстрелы людей. К ним было много вопросов и претензий, у них были свои ответы: это фиксация времени, это реальность, и не надо ее прятать. Здесь ответа нет — это каждый раз твой собственный выбор. Личный выбор — то, что ты себе можешь позволить. Это касается игрового кино точно так же, как и документального.
Тем не менее у меня есть выпускники — их довольно много, полдюжины точно, — которые подобные вещи снимают, и даже неплохо. Но тут такая вещь: одно дело — фиксировать что-то, другое дело — манипулировать этим материалом.
И, как правило, такие события, которые происходят сейчас, требуют, чтобы прошло некоторое время. Особенно это касается игрового кино. Чтобы увидеть большое, нужно видеть на расстоянии. Это происходило и с Великой Отечественной войной. И с войной во Вьетнаме — в Америке появились серьезные, очень интересные фильмы, как «Апокалипсис» Копполы. Нужно спустя пять-шесть лет сделать выдох.
Понимаете? Пока рана болит, маловероятно что-то снять. Возможно, наверное, но маловероятно. Нужно, чтобы это остыло чуть-чуть.
— То есть о сегодняшних событиях лучше пока не снимать?
— А это функция телевидения, это оно ежесекундно снимает. А если хочется осмыслить, обобщить и превратить в художественное произведение — вот для этого нужно время.
— Владимир Иванович, если бы вы могли вернуться в прошлое к тому абитуриенту, который получил единицу на экзамене во ВГИКе, что бы вы ему сказали?
— У меня девиз есть такой: свои двери держать открытыми, чтобы не пропустить знаки судьбы. Надо чувствовать момент. Если что-то не идет — надо отойти, выдержать паузу и спросить: а для чего это мне? Не «за что», а «для чего». И вот с этого ракурса та единица выглядит знаком судьбы.
Владимир Иванович Хотиненко — советский и российский кинорежиссер, сценарист, киноактер, педагог и телеведущий. Народный артист Российской Федерации (2010).
Родился 20 января 1952 года в городе Славгороде Алтайского края. В 1976 году Владимир Хотиненко с отличием окончил Свердловский архитектурный институт, после чего служил в армии во внутренних войсках МВД СССР.
В период с 1978 по 1982 год работал художником-постановщиком на Свердловской киностудии, а в 1982 году окончил ВКСР. Снял около 25 фильмов и сериалов. Является членом Союза кинематографистов России и членом правления Гильдии кинорежиссеров России, заведует кафедрой режиссуры во ВГИКе имени Герасимова. С августа 2026 года занимает должность ректора Высших курсов сценаристов и режиссеров.